dead art (lifestation) wrote,
dead art
lifestation

слова, слова, слова

Рубато GrozAA

Рубато — вещь, по традиции, очень хорошая.  Дикая!  Древняя!  Хтоническая!  Эвристическая! Честно говоря, после поста  психологического триллера  про внутренний стержень у меня что-то в голове переклинило и запустился моторчик, переиначивающий песни; теперь — то и дело — кааак чего послышится, так послышится... В этом русле и рассмотрим, ибо — разве можно упускать такой повод.


Песенка контрабартистов
Исполняется на ужжассно известную мелодию.
Только у них там два куплета, у меня три; бывает.


Мы артисто,
не бандито и совсем не аферисто,
Oh, yesss!
мы игранто
музыканто акробато инструменто.
Oh, yesss!

Зрителя-то удивлянто
оркестранто-хулиганто,
Oh, yesss!
то и это
исполнито упованто на эффекто.
________

Мы игранто
как-попато, мимо нот, после вчера-то...
Oh, yesss!
Дириженто
покраснето волоса-то вырывато. —
Oh, yesss!

Синкопато непристанно,
постоянно форте-пьяно
Oh, yesss!
и рубато
беспардонно, и плеванто на каноно.
________

Журналисто-
колумнисто написат-о-нас в газето,
Oh, yesss!
публика-то
набеганто раскупанто все билето.
Oh, yesss!

Время-tempo на концерто
просвистенто ун-моменто,
Oh, yesss!
а в конце-то
все встают, даря нам гранд-аплодисменто!
а в конце-то
все встают, даря нам град аплодисменто!
а в конце-то
все встают, даря нам гром аплодисменто!

____________


Или так, кратенько:
Песенка замечательного соседа



Мы врубато
килоВатто диско, ленто и кассето.
Oh, yesss!
И соседо —
недоспато ажитато озверето.
Oh, yesss!

Дни и ночи непрестанно,
меццо-форте-меломано,
Oh, yesss!
а когда-то
и фортиссимо плясато до упадо.
А вообще-то,
байка это, мы плясанто не ументо.

____________


Как обычно, все слова я вбиваю в поиск, для поднятия тонуса, а тут ещё было дело, вторая мысль была на тему приёмов игры, там что-нибудь типа «пиццикато акробато флажолето»... А поиск, он нынче — бес хитростный, и все его главные дороги ведут в википедию, где и обнаружилась прэкрасная «рыба Баскервилей»:

«Теодор Адорно в курсе лекций «Введение в социологию музыки» замечал, что игра рубато — далёкий отзвук свободного, импровизационного музицирования, предшествовавшего кодифицированной академической музыке новейшего времени.»

Ага, а стремление пешеходов переходить дороги где-попало — это далёкий отзвук свободной жизни в Райском Саду, где не было никаких правил, предшествующей изгнанию в дикий мир с его опасностями и законами выживания :)

Посмотрел, кто такой этот Теодор Адорно, тем более, что уже встречал это имя, даже не раз. Вроде, человек серьёзный, вон философ, социолог... И вдруг — такое. Причём, именно во «введении в социологию»... Хотя допускаю, что он говорил это для красного словца, но всё-таки, это такая забавность, мимо которой не могу пройти, люблю такие штучки.

Почему «рыба Баскервилей»:

Доктор Ватсон со слугой пробирается через дремучий лес к поместью Баскервиллей.

— Какой жуткий вой!
— Это воет собака Баскервиллей.
— Какой чудовищный вопль!
— Это кричит выпь Баскервиллей.
— Какое загадочное уханье!
— Это ухает сова Баскервиллей.
— А теперь... Какая зловещая тишина!
— Это молчит... рыба Баскервиллей.

Возможны два подхода к описанию явлений — дескриптивный, то есть собственно описательный, и эзотерико-метафизический, толкующий. При описании объект характеризуется через некие его наблюдаемые качества. При эзотерическом же толковании как сам объект, так и некие его наблюдаемые качества интерпретируются как знаки, точнее, символы, аллюзии и отсылки к чему-то иному, прочему, не наблюдаемому, как ещё некоторые любят говорить, непроявленному. На поверхности в данном случае очередная «ошибка меткого стрелка», когда описывается явление «рубато», после чего к нему задним числом подтягивается концепт Божественного свободного музицирования как его предполагаемый исток. С этого момента «рубато» провозглашается проистекающим и интерпретируется как отсылка к истоку.

Но это было просто, а дальше следует более хитрый трюк: Для иллюстрации допустим, есть человек, перед ним два прохода: налево и направо, в который из них ему надо, он не знает, напряжённо колеблется, после чего делает случайный выбор, идёт, допустим, направо; потом оказывается, что зашёл не туда, и он думает «Ну вот, я ведь так и знал, что надо было налево, и чего сюда-то попёрся!», — на самом деле, это он ТЕПЕРЬ знает, а ТОГДА — не знал, и его нынешнее знание — это результат не его предсказательной или объяснительной способности, а совершённых им действий, то есть, как раз, захода «не туда»: он пошёл направо, в процессе чего и выяснил, что ему туда не надо, из чего сделал вывод о том, куда ему надо. Таким образом, начальная и конечная точки как бы очевидны, а вот то, что происходило между ними, имеет мало общего с тем, как это оценивает субъект (ввиду принципиальной ошибки в определении классов объектов).

Итак, есть исходный контекст — набор базовых, принятых по умолчанию, правил музицирования, по условию, кодифицирующий музыку новейшего времени, предписывающий делать так, так и так, и есть в нём этакое суперправило, называемое «рубато» более сильное, чем базовые кодифицирующие правила, которое ограничивает их действие, точнее, предписывает определённый характер их нарушения, то есть водит надстройку над базовой кодификацией — дополнительную кодификацию ограничений применения базовой кодификации: «так здесь можно».  Кстати, о рекурсии.

Далее, есть ничего не описывающий воображаемый концепт свободы, суть которого — предполагаемый восторг субъекта, вызванный эффектом отмены дефолтовых, неотъемлемо присущих данному контексту, ограничений. Исходя из такого понимания свободы автор классифицирует архаичное музицирование как свободное, то есть не имеющее ограничений, свойственных этому контексту. Тут сразу две ошибки. Во-первых, нельзя архаичное музицирование трактовать как свободное ввиду того, что примитивные формы характеризуются не свободой от сложности и точности, а её недостатком ввиду структурной неразвитости, следовательно, и свободность тут приплетать неуместно, и считать приём, а по сути, правило, регламентирующее вольное обращение с другими правилами, отголоском эпохи отсутствия этих правил вообще — это и есть та самая «рыба Баскервилей»: явление соотносится с другим явлением через мнимый признак, а на самом деле, через символ, выдаваемый за признак. В том же русле идёт и трактовка нарушений пешеходами правил перехода дорог как дальнего отголоска эпохи жизни Адама и Евы в Райском Саду, где не было ПДД вообще, с выводом за пределы внимания вопроса о наличии там автодорог и современного дорожного движения.

Когда есть рамки и законы, их можно соблюдать, их можно расширять, бороться с ними, защищать их, преступать их... Это и есть свобода. А вот когда никаких рамок и законов, то и свободы нет - это как выжженная пустыня, там нет дорог, а значит, и нет выбора.

(Бродский)

___________


Кстати, пока набирал «песнь» выше, вспомнил ещё одно старое-старое сказко, это давным давно в процессе открытой сетевой переписки нарисовался триллер-сериал про лесных Злобных Гражданочек, пасторально-медитативных Композиторов, лес, ночь, Луну и как все умерли. История за время после года № 2002 потеряла актуальность, а даже тогда-то для каждой строки требовался отдельный перевод/расшифровка, а сейчас — вообще, всё рассыпалось, смешалось, смылось волнами, ключи-явки-пароли утеряны. Но всё же, пусть будет быть.

Кроме того, оказалось, что в этом марте состоялся окончательный исход персональных narodных сайтов (где мы все тогда «салонствовали» в гостях у композитора Д. Г.), на свалку  истории  ucoza — пусть это будет им памятником мне предлогом перенести моё скромное *частие хотя бы сюда. Вот.

...* ... * ... * ...


На том бы закончился этот печальный рассказ,
но Солнце, как прежде, в далёкие страны спешит,
и тёмная ночь погружает тот рай на Земле
в круговорот устрашающий жизни ночной.

Из леса во мгле паутиной протОренных троп
крадутся Гражданки, коварно желая узнать,
куда подевался глас флейты, что страстно манил,
пленял, не давая им снова под землю сойти.

Глядят Эвмениды: а весь композиторский род
лежит на траве безжизненно в свете Луны,
и флейты на коих уж некому больше сыграть,
лежат на земле, от безделья безмолвно блестя.

И вдруг в гневных девах внезапно проснулась душа —
и песнь о кумирах они к Небесам вознесли.
От тела флейтиста, навек испустившего дух,
в свой лес удаляясь и флейты с собой унося,

они поклялись: «Теперь будем МЫ воспевать
рассветы, закаты, движенье таинственных сил
на три, на четыре и даже на пять голосов! —
Да слышат всегда композиторы смену свою!»

И солнечный луч озарил верхушки дерев,
и ветер затих, и прислушалась молча трава,
журчание рек, беззаботное пение птиц
затихло, чтоб празднично встретить рассветную песнь.

Но громче Небесного Грома над грешной Землёй
звенела в долине в рассветных лучах Тишина,
и новый отсчёт начинало молчание флейт
таким временам, что, приснившись, способны убить.

В руках у гражданочек флейты, как сфинксы, молчат —
и рыщут гражданки по миру и ищут приют,
но все обитатели множества горных пещер
твердят, что такие соседи совсем не нужны.

Им бы вернуться под землю, но с этим — беда:
ведь лишь композиторы знали тот лаз потайной,
что мир на Земле с подземельным соединял,
и некому злым Эвменидам ту тайну раскрыть…

И берут они камни, что снежных белее вершин
и гибче пантеры в подлунном финальном прыжке,
и тоньше, чем еле заметный для глаз проводок,
что вёл композиторов в сети великих сетей…

И чертят, и чертят гражданки на этих камнях
наскальные знаки: и странные их письмена
сплошной чередою ложатся в колонны-ряды,
дважды за год превращаясь в дорогу домой…

И воскликнул однажды всесильный Властитель Небес,
мол: «Нет больше сил этот жуткий порядок терпеть!», —
и все композиторы стройным весёлым гуртом
по Воле Высокой воскресли один за одним!

И всем даровал Повелитель-Хранитель Небес,
композиторам новые жизни и флейты затем,
чтоб каждый рассвет прославляла рассветная песнь,
и лился напев пасторальный над вечной Землёй.

И всё возвратилось на круг в этой тихой стране,
даже стадо барашков своих обрело пастухов…
Здесь точка уместна была бы, но как бы ни так!
Опять любопытство зовёт композиторов в путь!

В страну Экзекуторов путь композиторский лёг,
где Экзекуции — словно прекрасные сны,
а гармоники чётные строем — одна за другой
теряются, гаснут во тьме, как божественный свет

чурается душ чересчур обольстительных дам,
как в солнечном свете и пятна сгорают дотла,
а люди, подобные чуждым небесным телам,
проносятся мимо, твою атмосферу сорвав…

Но важно ли это, когда где-то там ждёт Она.
Ведь ради Неё — и рассветы, и флейты поют!
И если огонь заберёт композитора жизнь,
её облака потихоньку назад принесут.
Tags: 2013, xx, встолбик
Subscribe

  • а ну и да не

    «Ну и ладно… ну и пусть и…» — так познают природу грусти; «Оно мне надо?.. Да плевать!» — а так кончают познавать природу большинства вещей, если…

  • О пропавшем сне

    Жил да был беспечный сон. Утром отправлялся он, на манер слона из басни, вдоль по улицам гулять. И чего он там гулял… — Мосек, видимо, считал……

  • Пирожки с собой, фонарики наголо или день влюблённых в мистера Н.

             by/ via dpmmax                   * * * Несут маньяки чикатилки и надписав их дарят всем и приглашают на прогулку:  — На…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments